?

Log in

Уже середина ноября, ничего себе! Впервые ноябрь для меня стал теплым, уютным месяцем. А все потому, что я пишу каждый день, не откладывая любимое дело на завтра. Сохранять мотивацию мне помогает писательский марафон NaNoWriMo. Кстати, к нему еще не поздно присоединиться. Или узнать о нем побольше, чтобы участвовать в следующем году.

О своих впечатлениях от первых дней участия в писательском марафоне NaNoWriMo я рассказывала в группе в фэйсбуке. Но читатели продолжают задавать вопросы, всем ли подходит NaNoWriMo и что он дает. Поэтому я решила написать о своем опыте участия в этом писательском марафоне. Итак, 5 вещей, за которые я люблю NaNoWriMo.

1. Kick-off party. Эта первая ночь марафона (с 31 октября на 1 ноября). Ночь с черным кофе на дне кружек, сонным котом на столе, чьим-то храпящим в соседней комнате мужем… И таблицей подсчета слов на двери. Так это было у нас в Лилле. Пять авторов, пишущих на разных языках, начали свои романы в полночь 1 ноября и, делая короткие перерывы каждый час, к 6 утра имели черновики первых глав, слипающиеся глаза и чеширские улыбки.

Я не писала ночь напролет со студенческих времен и на всякий случай сохранила номер ночного такси, чтобы, если дело не пойдет, уехать домой. Но писать в группе оказалось продуктивно, такси не понадобилось, а утром я засыпала сном хорошо потрудившегося человека.



Мой любимый Гароди

Оригинал взят у diak_kuraev в Мой любимый Гароди
Лет в 18 мне попалась книга Роже Гароди «Исповедь человека».
Гароди – член Политбюро Французской компартии, многие годы ее главный идеолог. Но в этой книге он рассказал, как стал христианином. Книга, понятно, была переведена и издана спецтиражом под спецгрифом издательством "Прогресс" в 1975 году.

Ее первые страницы на разочаровали меня и сейчас:

***
Трансцендентность — это противоположность самодовольству. Молиться — значит слушать. Верить — значит допускать неожиданное. Иные именуют это революцией. Это другая сторона той же самой реальности, а также способу борьбы с самодовольством, учащий нас, что нельзя ограничиваться тем, что есть.

Жизнь проходит в направлении, обратном тому, в котором она, как обычно считают, развивается. Мы рождаемся очень старыми, но иногда нам удается, все более вырываясь из тисков старого, завоевать подлинную молодость. С этого времени жизнь достигает своего подлинного расцвета. И нужно следить за тем, чтобы не позволить кривой вновь опуститься вниз.

Как стар ребенок, когда он рождается: созрев, как прекрасный плод миллионов лет существования и развития земли и человека, он содержит в себе все прошлое жизни и человеческого рода. Еще в материнской утробе, до выхода на свежий ветер природных просторов, его инстинкты, его рефлексы, радости или гнев сформировались вне его и без него, придя откуда-то сверху и издалека. Великолепный и горячо любимый плод нашей предыстории, насыщенный прошлым в такой мере, что ничего нового не может возникнуть. Ты в тенетах природы, или, вернее, ты всего лишь часть природы, подобно камням, растениям и твоим меньшим братьям, живущим в джунглях или прирученным.

Как стар был тот школьник, которым был я: примерный, рассудительный, попавший потом уже в тенета не природы, а культуры, сформированный своей семьей, своей расой, своим классом и в еще большей мере школой — этим старящим нас механизмом, — упорно старающейся заставить нас жить в прошлом и в ложной вечности; сделать нас глупыми и болтливыми, как Цицерон; научить нас математике, как науке, упавшей с неба, словно откровение, а не как непрерывному творчеству, родившемуся из потребности человека к преодолению случайного; поместить нас в конец жесткой траектории истории, с фактами непоколебимыми, как гранитные блоки, и цепями причин, настолько беспощадно необходимыми, что нам остается лишь подчиниться их непреодолимому ходу.

Как стары эти подростки — мои любимые сыновья, которые всегда говорят «нет", как будто стремиться быть изнанкой своего отца не равносильно тому, чтобы все еще определять себя по отношению к своему отцу.

Вот так они испытывают вновь иллюзию пещерного человека, магически приравнивая себя к грому с помощью грохота своего мотоцикла или к тигру с помощью рекламного «тигра», того бензина, которым убедили их заправлять мотор.

Впрочем, мятеж привел их на порог, но только на порог, подлинного разрыва со старческими обусловленностями прошлого, к трансцендентности и к революции — этим двум сиамским близнецам закладки подлинного будущего.

Им понадобится много веры, надежды и любви.

Здесь начинается свидетельство. Сколько раз мы на протяжении нашей жизни принимали подлинные решения? Я имею в виду решения, которые не были бы порождены рутиной, либо простым мятежом, или отрицанием...

Почему божественна жизнь Христа?
Потому что она целиком состоит из того, что так редко бывает присуще человеку, — из одних только решений. Иисус каждым своим словом, каждым своим поступком никогда не оказывается там, где мы ожидаем его. Он никогда не действует, руководствуясь рутиной или духом мятежности. Он действует путем всегда для нас неожиданных изобретений, как неожиданна поэма, нарушающая нашу привычную логику. Он — постоянный центр бьющего ключом творчества. Он в полной мере представляет собой то, чем Хайдеггер определяет человека: зачинающуюся поэму Вселенной.

Измерим этой мерой наши жизни. И повторим неумолимый вопрос: сколько было принято нами действительных, подлинных решений?

Лучшие из нас могут пересчитать их по пальцам одной руки.

Что касается меня, то я с трудом могу различить три вершины, с которых могу возвыситься над всей своей жизнью и воспринять ее единство и смысл.

Поль Клодель писал по поводу своей поэмы «Жанна на костре»:

«Чтобы понять чью-либо жизнь, так же как обозреть пейзаж, нужно избрать точку обзора; и нет лучшей, чем вершина. Этой вершиной была смерть. И с этой вершины Жанна д'Арк озирает весь ряд событий, которые привели ее к смерти.

Так перед умирающими, как говорят, в их последний час проходят все события их жизни, окончательный смысл которой придает ее неотвратимый конец».

(В жизни Гароди первый такой момент – 4 марта 1941, когда его и 500 других коммунистов расстреливали нацисты)

Несмотря на угрозы и удары, которые комендант наносит нашим арабским стражам, пулеметы все еще молчат. Все остались в строю. Никто не лег, чтобы не попасть под пулеметную очередь. Время, длинное, как десятки жизней, истекает в молчании. Много позже мы узнали, чему мы были обязаны жизнью: по феодальной этике этих мусульманских воинов из племен южного Алжира вооруженный человек не стреляет в человека безоружного.

6 февраля 1970 г. Зал, где проходит XIX съезд Французской коммунистической партии, обит тканью из окрашенного красный цвет джута. Мой отец умер на этой неделе. Я неоднократно просил как можно скорее в последний раз предоставить мне слово на съезде партии, членом которой я состою 36 лет, членом ее Центрального Комитета—24 года, Политбюро— 12 лет. Административный секретарь, которому я объясняю, что моя мать при таких обстоятельствах нуждается во мне, отвечает: «Не ты организатор съезда».

После трех дней тревоги и тоскливого ожидания доступ к трибуне для меня открыт. Вот уже четверть века я на каждом съезде брал слово по просьбе моих товарищей из руководства партии и всегда ощущал, что меня окружают всеобщий энтузиазм и дружба. Сегодня же я поднимаюсь по ступенькам при холодном, гробовом молчании зала. Без излишней полемики я развиваю основные положения о том, что необходимо, по моему мнению, для победы социализма во Франции; даю серьезный теоретический анализ («нового исторического блока» рабочих, инженеров, техников и административных работников, четко определяю модель социализма, которую мы хотим построить, и проистекающие отсюда организационные формы и стратегию.

После моих последних слов снова наступает молчание. Мое тело становится тяжелым, как каменное надгробье. Когда я возвращаюсь на свое место среди 2000 товарищей, большинство которых вчера еще были моими друзьями, — и ни один из них, даже из числа тех, кто разделяет некоторые из моих взглядов, не решается сегодня выразить свою солидарность со мной, — у меня ощущение, что я падаю в колодец. После окончания заседания от меня отшатываются, как от прокаженного. Я слышу только треск камер своры журналистов, запечатлевающих последние этапы травли и счастливых, что могут превратить ее в антикоммунистическую кампанию. Эта свора следует за мной, когда я сажусь за руль своей машины. Я даю газ, не зная даже, куда поеду, потому что впервые в жизни у меня возникает желание покончить с собой. Я в отчаянии, так как вижу, что сделала партия, которой я отдал лучшую часть моей жизни, из этих 2000 человек, мужество и честность которых при других обстоятельствах мне известны, которые согласились ,на манипулирование ими вплоть до того, что ни один из них не осмелился сказать хотя бы слово. Отныне я знаю, что партия, какой она бы ни была, — это машина для конфискации инициативы масс. И дошла до этого партия, объединившая наиболее благородную часть нашего народа. Именно это наваждение вызывало у меня желание умереть, потому что рухнуло то, во что я верил превыше всего — в партию, способную создавать нового человека, человека-творца.
Иссам, бывший коллега, приглашает на обед в парке. Обед в букинге короткий, 45 минут, поэтому заказывать стоит заранее. Он хочет кебаб и предлагает мне присоединиться на таких условиях:

Read more...Collapse )
В каждом переезде и возвращении - утрата. Чувствую, как тяжело переключается сердце: новое место. И старое становится новым каждый раз, когда уезжаешь и приезжаешь. Откуда-то знаю, что однажды эта мышца натренируется, и переключаться станет легко, а пока же - десять тысяч часов практики, как в любом деле: go home and practice. Дорогое сердце, ум уже рассказал тебе, что в двадцать первом веке эмиграции не существует, что есть интернет и самолеты, а мои горные друзья теперь ежегодно ходят по Корсике вместо Крыма, так что же ты? Take your time, take your time darling. I can wait. I can wait, и горечь чего-то полынного внутри is alright.

И среди множества людей, каждый раз говорящих мне слова "акцент" и "иностранка", нашлись те, кто и сам смешивает, как блинное тесто, разные языки, шутит на грани веков и стилей, сидя в лесу и отмахиваясь от комаров ("Откуда дровишки?" - "А вы с какой целью интересуетесь?" - "Ну, так, small talk..."), летает туда-сюда и занимается тем, от чего у меня захватывает дух. Здравствуй, новое чувство, как неожиданная мышца после тренировки: гордость за своих друзей.

Идешь по городу, а там теперь велопарковки. Это Паша. А там таблички на старых деревьях. Это Маша. А там конференция об альтернативах АЭС. Это Ася. Вокзал говорит Русиным голосом, онлайнер создается Ромой, а новый знакомый оказывается хранителем света. Это не шутка: так и написано в его трудовой книжке. Трудовой книжке, хихи)

Read more...Collapse )

Jul. 20th, 2016

***
Жюли, мой друг-художник, работает кропотливо, создает и отедлывает каждую маленькую часть картины, совсем не покладает рук. Инесса, реставратор, тоже трудится, как пчела: такое сочетание техники и вдохновения, столько материалов и слоев, и всегда ясно, получилось или нет. Мне не хватало этой ясности в литературном деле. Но это я была просто маленькая. Этим летом стала видеть, какой разной отделки требуют разные части произведения, как все последовательно и в то же время нелинейно, сколько инструментов и материалов. Похоже, это ровно то же самое, что и в других искусствах.

***
Это лето перемежается временами счастья и надрыва, но счастья больше, чем в несколько предыдущих лет. Начала я его по русскому календарю, а заканчивать буду по-французскому - верный способ удлинить пору года. Три года назад, оказавшись во Франции без работы, я не могла себя организовать и вся тревожилась от неопределенности. Сейчас, перестав ходить в офис, я как будто продолжаю работать, но только на очень любимой работе. Преподаю английский, литературное мастерство, пишу по-русски и по-английски, учусь, плаваю, танцую и говорю себе: можно. можно. Катя, можно. И хоть тревога так легко не уходит, но все же мне удалось ее оседлать. И ученики меня вдохновляют - как на подбор сейчас: целеустремленные и бесстрашные.

***
В бассейне мужчина стоит у стеночки и не двигается. Пять минут, десять...
- Есть люди, которые в воде чувствуют себя как рыбы. А этот мужчина - как мидия.

Euro 2016

Можно каждый день выезжать в город, а думать, что путешествуешь в другую страну. То он весь зеленый и поет ирландские песни в течение двух суток, и вот ты уже готова приседать на нужных куплетах и подпрыгивать вместе с салатовыми шляпами после. То - красный, с швейцарским крестом на фонтане. То вдруг русский - светловолосый, светлоглазый. По вечерам на главной площади обязательно играют в футбол, иногда даже - болельщики соперников. Вверху над ними - флаги, свешенные с балконов центральных отелей. Люди уезжают, на их место приезжают новые, меняют флаги на свои.

В газетах публикуют фото с летающими стульями. На ютьюбе публикуют, как в лилльском метро засыпал мальчик - и получил ирландскую колыбельную, распетую хором.

А мою подругу никто не спрашивает на работе, почему она не выспалась. Просто она живет в центре города.

Бары продают столько пива за два часа, сколько на брадери - за два дня. Приезжие фотографируются с полицейскими. Полицейские улыбаются и держат девушек под руку. Через открытое окно моей спальни доносится, как без устали сигналят машины...

Париж

У меня есть друзья в Париже? Хотите встретиться/сходить куда-нибудь со мной во вторник вечером?


Apr. 26th, 2016

Я очень ценю в отношениях, когда я рассказываю о важном опыте и собеседник чувствует то же, что и я. Мне трудно помнить, что все мы чувствуем по-разному, а что и говорить о том, что человеку, не жившему в моей стране, некоторые вещи почувствовать почти невозможно. Но у меня есть несколько друзей, которые умеют погрузиться со мной, и по их взгляду, лицу, голосу я понимаю: они здесь. В такой момент я растворяюсь, чувствую близость, и очень счастлива. Мне это необходимо.

А умею ли я чувствовать других? Далеко не всегда. "Но нужно живописать, тогда я почувствую все что угодно, даже ни разу и близко не испытывав такого раньше", - подсказывает мне изнутри.

Возможно, поэтому я пишу и верю в писательство. Чтобы разделить самое важное. И проживать самое важное.
Написала 25 биографий для музея за полтора дня. Музейные тексты так сложно обычно дочитать до конца, поэтому поставила задачу набросать крючков и задержать внимание, найти факты, которые станут частью образа, и уместить их в игольное ушко заданного объема.

Это так по-русски: написать в среду после обеда задание, дедлайн - пятница утро по Москве. Для французов немыслимо, а я и не француз. В итоге полтора дня смотрю в экран и только меняю поверхности по нисходящей: стул-диван-кровать. К вечеру второго дня сознание как бы охватывает эти двадцать пять писательских биографий и их эпоху - и на стене кабинета в моей голове появляется гобелен.

Война, революция, Сталин: одинаковый материал. И убедительно особая музыка каждой жизни. Кому награды, кому квартира в Кремлевском дворце, кому травля, кому высылки, кому эмиграция, кому нобелевка, кому сумасшедший дом, выбранный вместо расстрела, кому милионные тиражи, кому детская литература как единственный способ заработать, кому голодная смерть, кому самоубийство, кому блокада, кому потерянные от допросов и пыток дети - и еще любовь, выплясывающая безумными стежками по всему полотну, пренебрегающая общим узором повествования и обезглавливающая всех. А они возвращаются и продложают писать и переводить.

Каждого полюбила еще сильнее, даже безумного Клюева и плагиатора Лебедева-Кумача. А один писатель до сих пор жив. И до сих пор социалист...

Проект сдала, но остался десяток вкладок дневников, переписки, неподцензурных изданий. Даже "Чертову куклу" хочется прочесть.

P.S.

"По-моему, стихи «Выхожу один я на дорогу…» — это агитация за то, чтобы девушки гуляли с поэтами. Одному, видите ли, скучно. Эх, дать бы такой силы стих, зовущий объединяться в кооперативы!"

"
Поначалу Гиппиус и Мережковский заключили негласный уговор: она будет писать исключительно прозу, а он — поэзию".

"Меня, — писал Хармс 31 октября 1937 года, — интересует только "чушь"; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт — ненавистные для меня слова и чувства.
Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех".

Tags:

Dec. 26th, 2015

Если кому-то интересно - Один мой день